Кафедра истории русского искусства

Встреча Петра Петровичева с известным художником-баталистом Василием Верещагиным изменила жизнь молодого живописца.

Знакомство произошло в Ростовском кремле, где 17-летний Петровичев занимался поновлением икон.

Вот как об этом вспоминал юный мастер: «Он (Верещагин) подошел ко мне и спросил: «Что делаете?» — «Занимаюсь искусством». Я как раз рисовал преподобного Александра Свирского. «А пейзаж откуда взял?» — «Это я из окна взял. Это ростовское озеро, а это стены кремля». — «Это хорошо. Вот вы мне нарисуйте этот пейзажик, который перед окнами, и покажите мне». Я нарисовал и отправился к нему. Он меня встретил очень радушно, посмотрел рисунок. «Хорошо, у вас есть талант, вам нужно учиться!»

Верещагин поддержал молодого живописца и помог поступить в Московское училище живописи, ваяния и зодчества.

Картина «Осенний мотив» написана уже сложившимся мастером. Осенняя природа среднерусской полосы — любимый сюжет Петровичева в 1900-х–1910-х годах.

Увидеть эту работу из собрания музея-заповедника «Ростовский кремль» можно на выставке «Изображая воздух. Русский импрессионизм» до 1 июня.

🎟 Билеты: https://clck.ru/3GA4p9

🖼 Пётр Петровичев. Осенний мотив. 1905. Холст, масло. Государственный музей-заповедник «Ростовский кремль».

«Наиболее талантливым в числе современных живописцев» называл Илья Репин своего ученика Николая Фешина.

Индивидуальная манера молодого живописца стала проявляться уже после ухода Репина из Академии художеств. Фешин свободнее экспериментировал с грунтами и красками, освоил широкую манеру письма, создавая на холсте «красочное тесто».

Окончив Академию и побывав в пенсионерской поездке в Европе, Фешин начал преподавать в родной Казани. В этот период художник часто писал портреты знакомых, один из них — «Золотые волосы». Скорее всего, для работы позировала ученица художника.

Эта картина приехала к нам из Владивостока! Увидеть ее можно на выставке «Изображая воздух. Русский импрессионизм» до 1 июня.

🎟 Билеты: https://clck.ru/3GA4p9

🖼 Николай Фешин. Золотые волосы. 1914. Холст, масло. Приморская государственная картинная галерея, Владивосток.

Может быть, и не сенсация, но важная статья. Давно казалось, что с этим «Напольным гетманом» что-то не так.
Отдельное спасибо автору за эпиграф.

Светлана Моисеева. Ещё раз о «Напольном гетмане» // Искусствознание. 2024. № 2. С. 156-183https://artstudies.sias.ru/upload/isk/isk_2024_2_156.pdf

Скоро.

«Милой деточке Анюрке — старый хрыч И. Левитан».

Такую надпись можно увидеть на этюде цветущего сада, написанного Исааком Левитаном в 1896 году. На тот момент художнику было всего 36 лет.

Анюрка — дочка лечащего врача и друга Левитана Ивана Трояновского, а этюд был подарен девочке в день ее десятилетия.

Найти ту самую надпись на картине и больше узнать об этой и других импрессионистических работах художника можно на выставке «Изображая воздух. Русский импрессионизм» с 14 февраля.

🎟 Билеты: https://clck.ru/3GEvLS

🖼 Исаак Левитан. Цветущие яблони. Этюд для одноименной картины. 1896. Картон, масло. Собрание Алексея Жилина, Москва.

Джон Боулт и Николетта Мислер: «Русское искусство — это искусство крайностей» Мы расспросили чету искусствоведов, внесшую весомый вклад в изучение русского модернизма и авангарда, об опыте стажировок в СССР, встречах со свидетелями художест...

Некоторые листы из альбома рисунков В.А. Серова, выпущенного в 1936 г. со вступительным очерком С.П. Яремича. Ссылка на pdf в комментарии.

К 160-летию со дня рождения Валентина Александровича Серова (1865–1911).
Фрагмент из воспоминаний художника Владимира Милашевского о посмертной выставке В.А. Серова в залах Императорской Академии художеств зимой 1913–14 годов.
Можно было бы дать с подзаголовком, «как современники (не)понимали Серова»; хотя можно задаться вопросом, понимаем ли его мы?

«В конце декабря большие залы (они назывались тогда Рафаэлевскими)
с окнами на Неву и на сфинксов были закрыты. Мы знали: собирают
посмертную выставку Валентина Серова!
Выставлено все — от мальчишеских рисунков в парижской мастерской
Репина до последнего холста — только прорисованного углем портрета
княгини Щербатовой. Какое величие жизненного подвига! Какой труд,
граничащий с самоистреблением!
Если бы эту выставку можно было оставить целиком и навсегда
как особый музей, сколько бы это давало каждому художнику!
Кто пришел посмотреть «Девочку с персиками»; кто любуется «Идой
Рубинштейн»; кто восхищен «Таманьо», лепкой лица в портрете Стаховича; кто верноподданно глазеет на великих князей.
Споры, остроумные насмешки над отсталостью собеседника:
— Ну уж, знаете, презрел в себе все настоящее, глубокое и погнался
за модниками от искусства! Какое-то заболевание духа! — говорит
один.
— Неужели вы не понимаете,— возражает другой, — что вся его
жизнь — освобождение от шелухи, от рутины тупиц. Всю жизнь в его
искусстве, как зарницы, мерцали острота силуэтов, обостренные жесты.
Сначала робко, как пробуждающийся инстинкт, который подавляют,
потом все ярче, ярче и кончается страстным пламенем рисунка Анны
Павловой. «Ида Рубинштейн» и «Похищение Европы»— раскрепощение
духа художника от фотографического мусора, от искусства мещан, профессоров и чинуш.
Собеседники не понимали друг друга.

Около «Иды Рубинштейн» — толпа.
— Что он в ней нашел, в ее сухих коленях?— говорит увесистый,
с лицом цвета вестфальской ветчины капитан-семеновец.
— Очень, очень похож,— говорит седовласый общественный деятель,
указывая на портрет (из-за загородившей толпы я не угадал, на
чей портрет он указывает).— Достойный человек, благороднейшая личность!
— Великолепно! Он был шефом нашего полка, и я часто виделся с
Его Высочеством,— говорит гвардеец.
— Ну и расфуфырилась,— посмеивается перед портретом московской
миллионерши «истый петербуржец», человек с отменными манерами.—
Москва-матушка! Знай наших!

Группа молодых студентов попросила профессора Николая Александровича
Бруни пройтись с ними по залам серовской выставки. Он
любезно согласился.
Если войти в эти залы с парадной лестницы, то направо, то есть
вниз по течению Невы, у самого конца залы расположены были академические
классные работы Серова — натурщики. Налево от входа
(выше по течению Невы) в самом конце висела «Ида». Посередине
портреты зрелого периода: Ермолова, княгиня Орлова, княгиня Юсупова,
Гиршман у зеркала.
Бруни принарядился, припарадился и был уже не в том темненьком
пиджачке, в котором он нам поправлял карандашом-гвоздем пропорции
Венеры. Нет, он надел мундирный сюртук придворного ведомства
с золотыми пуговицами и с обозначением на воротнике чинов
и выслуги лет. Все-таки с холстов смотрят такими живыми глазами
Их Величества — два императора и Их Высочества — великие князья!
А вдруг явятся на выставку сами Высочайшие модели!
Подойдя к рисункам натурщиков, профессор принялся рассказывать
о временах своей молодости, когда он сидел за пюпитром рядом
с Серовым и Врубелем. Он долго растолковывал нам достоинства и
этих серовских рисунков, и всей школы Чистякова, имя которого произносил
с благоговением.
— Да! Это все чистяковская школа,— произнес он с пафосом.—
И знаете, самыми любимыми учениками Чистякова были не те художники,
о которых вы, вероятно, думаете: не Репин, не Васнецов, а
тем более не Серов и не Врубель, хотя это все отличные рисовальщики.
Любимым учеником его был Савинский, ныне профессор, Гольдблатт, ну и «аз недостойный».
Только вежливость помешала нам ахнуть или испустить звук
изумления!
Мы ожидали, что он пройдет с нами по всем залам. Не тут-то
было! После своего рассказа он улыбнулся и сказал:
— Ну, а дальше все от лукавого, смотрите уж сами.
Николай Александрович Бруни заведовал мозаичной мастерской,
в которой для провинциальных соборов, под бдительным наблюдением
любимого ученика Чистякова, изготовлялись в технике «вечной живописи» — мозаике всевозможные угодники, святители и «девы непорочные».
И вот всего несколькими годами позднее в этой самой мастерской,
где все было проникнуто духом Бруни, Владимир Татлин принялся
создавать модель: башню-зигзаг в честь III Интернационала!»

Полотно-триггер русского искусства: за свою 140-летнюю историю репинский «Иван Грозный» дважды подвергался нападению (а с самого начала спровоцировал введение цензуры передвижных выставок). Вполне разумно организовать экспонирование картины как уникального объекта.

Шедевр Репина вернулся в Третьяковку спустя шесть лет Картину «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года» снова можно увидеть в постоянной экспозиции после окончания реставрации. Она помещена в специальную антиван....

50 лет назад не стало архитектора Константина Мельникова.

За год до "Калины красной", в 1973-ем, Василий Шукшин познакомился с Константином Мельниковым. Между режиссером и архитектором завязывается теплая дружба, они решают создать документальный фильм под рабочим названием «Загубленное дарование» – своеобразная исповедь Константина Степановича.
Из воспоминаний кинооператора Анатолия Заболоцкого:
"В Минске мне предложили снять материал о забытом у нас, но почитаемом на Западе архитекторе Мельникове. Для знакомства я пришел в Кривоарбатский переулок к Константину Степановичу. Когда уходили, хозяин попридержал меня на лестнице и попросил зайти к нему завтра утром. При встрече Константин Степанович объявил: «Мил человек, я тебе сразу скажу. Снимай обо мне ты. Хочу исповедально поговорить перед камерой, у меня и рукопись «Архитектура моей жизни» в помощниках, никто не берётся её печатать. А ты берись». Мои объяснения, что я только оператор и мне не скоро доверят фильм, Константина Степановича не убедили. Шли годы, а съёмок провести я не сумел. Константин Степанович при моём появлении в доме с добродушной жалостью говорил: «Шагомер ты наш, Шагомер». Приступив к работе по «Разину», я рассказал об этом Василию Макаровичу, и почти сразу вместе с ним мы появились у Константина Степановича. Конструктивистов, к которым причисляли Мельникова, Шукшин не принимал, как и большинство людей, считал Мельникова уже давно в прошлом. Встретившись с Константином Степановичем, которому было уже за восемьдесят, Шукшин увидел перед собой матерого крестьянина, сохранившего ясную память и скопленные знания. Они пламенно проговорили несколько часов, пока супруга не попросила пощады. Прощались друзьями. Макарыч радовался: «Вот о ком я напишу воспоминания!».
Тогда и возник замысел «Загубленного дарования». Однако планам не суждено было сбыться. Шукшина плотно заняли на съемках фильма "Они сражались за родину", а в октябре 1974-го Василия Макаровича не стало. Менее чем через два месяца не стало и Константина Степановича.
#МосковскиеЗаписки

Кузьма Петров-Водкин. Натюрморт. 1920. Собрание семьи Куниных, Санкт-Петербург