Educators' Lab

Ребёнок уже здесь. А воспитываем мы его иногда всё ещё там
На консультации мама сказала:
-Я не понимаю, как он разговаривает с учителями. У нас за такое…
И остановилась.
Вот это «у нас» в семьях репатриантов вообще очень интересное слово.
Потому что ребёнок уже учится здесь. Друзья здесь. Учителя здесь. Будущая армия здесь. А часть домашних правил всё ещё рассчитана на общество, из которого семья уехала.
Нет, я не предлагаю вместе с чемоданами выбросить весь прошлый опыт.
Наоборот. Язык, образование, семейные привычки, отношение к знаниям - это огромный ресурс.
Проблема начинается, когда подросток живёт сразу в двух системах, а взрослые делают вид, что никакого противоречия нет.
Айгерим Алпысбекова и её коллеги недавно исследовали семьи выходцев из бывшего СССР, живущие в Израиле. И там хорошо видно: культурный стресс не заканчивается на границе. Он входит прямо в отношения родителей и подростков.
Дети обычно осваиваются быстрее.
Иврит становится естественным. Они раньше понимают, как здесь разговаривают учителя, где можно спорить, что считается наглостью, а что обычной прямотой.
И в какой-то момент происходит неприятная вещь: вчера вы объясняли ребёнку, как устроен мир. Сегодня он объясняет вам, что имела в виду классная руководительница.
Семейная иерархия слегка кашляет.
Отсюда очень легко перейти к «пока живёшь в моём доме…».
Можно.
Но ребёнок всё равно выйдет из этого дома -в ту самую израильскую реальность, к которой мы его вроде бы готовим.
Мне поэтому интереснее другой вопрос: что в наших правилах действительно ценность -уважение, ответственность, отношение к учёбе, -а что мы защищаем просто потому, что «у нас так было принято»?
Не всё старое устарело.
Не всё новое разумно.
Но путать привычку с ценностью тоже не обязательно.
Если дома всё чаще сталкиваются «здесь так принято» и «в нашей семье так нельзя», это часто не про испорченного подростка. Это про две культуры, которые пока не договорились между собой.

Подробнее: educatorslab.info

«Мы в твоём возрасте были другими»
Эту фразу я слышу постоянно.
Обычно после жалобы на телефон, лень, нежелание гулять, поздний сон или неспособность подростка самостоятельно разобраться с какой-нибудь проблемой.
-Мы в четырнадцать лет были совсем другие.
Конечно.
Мы ещё знали телефон как предмет мебели.
Сьюзан Сойер, Джордж Паттон и их коллеги несколько лет назад вообще предложили по-новому смотреть на подростковый возраст: биологическое взросление начинается раньше, а социальная взрослая жизнь -самостоятельность, образование, семья, работа -приходит позже. Плюс цифровая среда, которой у предыдущих поколений в таком виде просто не было.
Поэтому сравнение «я в его возрасте» иногда полезно примерно как инструкция к смартфону, написанная для дискового телефона.
Не потому, что наш опыт ничего не стоит.
Стоит.
Просто мир, в котором этот опыт был получен, сильно изменился.
Наш школьный конфликт хотя бы заканчивался дома. Сейчас он может приехать с ребёнком в WhatsApp, продолжиться в TikTok и окончательно испортить ночь в два часа.
С другой стороны, у сегодняшнего подростка есть доступ к информации, людям и возможностям, которые нам и не снились.
Поэтому я не люблю ни «нынешние дети совсем другие», ни «мы были крепче».
Они всё те же подростки: хотят принадлежать группе, спорят со взрослыми, боятся выглядеть смешно, ищут границы и хотят одновременно быть независимыми и знать, что родители рядом.
Просто декорации сменились.
Родительский опыт полезен, пока мы используем его как опыт, а не как доказательство того, что наше поколение выиграло чемпионат мира по взрослению.
Если дома слишком часто звучит «а вот я в твоём возрасте», иногда полезнее не сравнивать эпохи, а посмотреть, в каком мире живёт именно ваш ребёнок.

WhatsApp: 053-382-8031

Когда тревога надевает костюм высоких требований
На консультации мама пятнадцатилетней девочки сказала:
-Я на неё вообще не давлю. Я просто знаю, на что она способна.
У дочери было 88 по математике.
Но способна она была, по мнению мамы, на 95.
И эти семь баллов постепенно заняли дома примерно столько же места, сколько экономический кризис средней европейской страны.
Когда мы разговорились, оказалось, что мама боится вовсе не 88. Она видит длинную цепочку: сейчас 88, потом слабее מגמה, потом не те единицы, потом университет, потом профессия, а где-то вдалеке уже машет рукой испорченная жизнь.
То есть оценка перестала быть оценкой. Она стала прогнозом погоды на следующие двадцать лет.
Так тревога часто и работает. Она редко говорит: «Здравствуйте, я родительская тревога». Обычно приходит в приличном костюме: ответственность, требования, реализация потенциала.
Эдин Рэндалл и её коллеги изучали подростков из семей, сильно ориентированных на достижения. Чем больше дети ощущали родительское давление, тем хуже у них были показатели психологической адаптации. Это не значит, что требовать от подростка усилий вредно. Совсем нет.
Вопрос -что именно мы от него требуем.
«Ты можешь сделать эту работу лучше, переделай» -одно.
«Если ты сейчас не начнёшь собираться, что из тебя вообще будет?» -уже совсем другое.
Во втором случае подросток получает дополнительную работу: своими оценками регулировать тревогу взрослого.
Должность ответственная. Зарплаты нет.
Иногда стоит спросить себя довольно неприятную вещь: я сейчас переживаю потому, что ребёнок действительно перестал стараться, или потому, что он не идёт по сценарию, который должен был успокоить меня?
После такого вопроса разговор про 88 часто становится заметно короче.
Если дома каждая контрольная всё чаще превращается в разговор о будущем, способностях и «потенциале», можно отдельно разобраться, где нормальные требования, а где уже тревога взрослого.

Подробнее: educatorslab.info

Авторитет рушится не тогда, когда подросток спорит
На консультации отец сказал:
-Он вообще перестал меня воспринимать всерьёз. Говорю: ещё раз -заберу телефон на неделю. Через час опять сидит.
Я спросил:
-Забираете?
Пауза.
-Ну… обычно нет.
Тут, в общем, многое стало понятнее.
Мы часто думаем, что родительский авторитет -это когда подросток перестал спорить после фразы «я сказал». Но подросток может спорить, закатывать глаза, считать правило идиотским -и всё равно понимать, что родитель говорит всерьёз.
А может очень воспитанно кивнуть и прекрасно знать: сейчас папа пошумит, мама добавит, потом все поужинают и жизнь вернётся в прежнее русло.
Сэмюэл Леви, Крейг Колдер и Ребекка Шварц-Метте недавно исследовали именно то, что называется легитимностью родительского авторитета: считает ли подросток, что взрослый вообще вправе устанавливать правила в той или иной области его жизни. И это оказалось отдельной важной частью отношений.
Мне тут нравится одна простая вещь: авторитет плохо строится на громкости. Гораздо лучше -на предсказуемости.
Если взрослый обещал последствие, оно обычно наступает. Если правило сегодня существует, завтра оно не исчезает только потому, что все устали. Если родитель перегнул палку, он может сказать: «Я вчера психанул. Месяц без телефона -перебор. Будет два дня».
Это, кстати, не слабость. Подростки довольно хорошо отличают взрослого, который пересмотрел решение, от взрослого, который просто забыл собственную угрозу.
Фраза «ещё раз -и всё!» вообще имеет ограниченный срок годности. После десятого употребления она постепенно переходит в фольклор.
Поэтому меня гораздо меньше тревожит подросток, который спорит, чем подросток, который уже точно знает: родители всё равно не доведут дело до конца.
Если дома правила давно звучат громко, а работают всё хуже, иногда дело не в том, что нужны более суровые правила. Иногда надо вернуть вес самому родительскому слову.

С этим можно работать на консультации.
WhatsApp: +972 53-382-8031

Израильская школа не обязана быть похожа на ту, которую помним мы
На одной консультации отец подростка очень точно сформулировал претензию к израильской школе:

«Я не понимаю, почему здесь учителя позволяют детям так с собой разговаривать».

Через пять минут появилась вторая претензия:

«И почему, когда нужно вмешаться, они говорят: пусть дети сами разберутся? »

В этот момент мы уже обсуждали не конкретную учительницу.

За столом встретились две школы.

Одна - сегодняшняя израильская.

Вторая - та, которую родитель носит с собой из собственного детства.

Причём наша школьная память вообще довольно гуманная штука. Она многое аккуратно реставрирует. Иногда школа из воспоминаний получается куда приличнее оригинала.

Лиат Яхнич изучала отношение родителей - выходцев из бывшего СССР - к израильским школам. Картина получилась очень узнаваемая. Родители ценили более тёплое и внимательное отношение к детям, но одновременно были недовольны уровнем требований и дисциплиной.

То есть буквально:

«Мне нравится, как здесь относятся к ребёнку. Но разве так можно учиться?»

Рон Шор из Еврейского университета тоже писал о конфликтах между русскоязычными родителями и израильскими образовательными учреждениями. Очень часто спор шёл именно вокруг границ, дисциплины и вопроса: когда взрослый должен вмешаться.

И это не значит, что израильская школа всегда права.

Я много лет работаю внутри этой системы и вполне могу составить отдельный длинный список того, что в ней раздражает.

Но полезно хотя бы различать: это реальная проблема или просто непривычность?

Учитель, которому ребёнок говорит по имени, не обязательно потерял авторитет.

Шумный коридор не обязательно означает хаос.

Мягкая манера разговора не обязательно означает отсутствие границ.

И наоборот: очень строгий директор ещё не гарантирует хорошую школу. Иногда он просто очень строгий директор.

В израильской школе действительно больше переговоров, меньше формальной дистанции и больше пространства для самостоятельности.

Иногда это прекрасно работает.

Иногда переговоры действительно начинают напоминать заседание ООН, а урок всё ещё не начался.

Поэтому родителям репатриантов особенно трудно выбирать школу по знакомым признакам. Мы ищем порядок там, где он выглядит иначе. Или принимаем внешнюю свободу за качество, хотя внутри всё может быть довольно посредственно.

Нужно постепенно научиться читать местную школу на её языке - не отказываясь от собственных требований, но и не пытаясь найти здесь школу своего детства, только с кондиционером и WhatsApp.

Связаться с нами можно в
WhatsApp: 053-382-8031

Три недели в новой школе. Уже пора волноваться?
Несколько лет назад мама подростка пришла ко мне в конце сентября.

«Наверное, я накручиваю себя. Он же всего три недели в новой школе».

Сын почти каждое утро жаловался на живот.

По выходным живот, к счастью, демонстрировал прекрасное здоровье. В воскресенье вечером снова выходил на работу.

Педиатр ничего серьёзного не нашёл, и дома начали подозревать, что ребёнок просто очень не хочет учиться.

Оказалось, всё проще и сложнее одновременно.

Он совершенно потерялся в новой школе. Боялся одного урока и ещё больше - перемен, где пока ни к кому не пристроился.

Сам он, конечно, не говорил: «У меня трудности адаптационного характера».

В тринадцать лет мало кто так удобно формулирует проблемы.

Анн Ли, Селим Гессум и их коллеги сделали большой обзор исследований школьного избегания. И там снова и снова появлялись вполне физические вещи: боли в животе, головные боли, тошнота, усталость, головокружение. Тревога очень часто выходила именно через тело.

Это не значит, что каждый сентябрьский живот надо немедленно записывать в психологические симптомы.

У живота и без школы хватает работы.

Но я бы смотрел на повторяемость.

Болит именно в школьные дни. Ребёнок всё чаще просит забрать его раньше. После школы несколько часов приходит в себя. Резко перестал говорить про класс. Один конкретный день недели вызывает ужас. Предмет, который раньше давался нормально, теперь вызывает почти физическую реакцию.

Один такой признак ничего не говорит.

Несколько, идущих подряд, уже говорят хотя бы: стоит разобраться.

И это совсем не обязательно означает «срочно меняем школу».

Иногда надо найти один узкий сбой: предмет, компанию, отношения с учителем, языковую трудность.

А иногда действительно выясняется, что сама среда ребёнку не подходит.

WhatsApp: 053-382-8031

Новый учебный год ничего не обнуляет
Одна мама прошлым летом сказала мне с большим облегчением:

«Ну всё. Главное - дотянуть до сентября. Новый класс, новые учителя, всё начнётся заново».

Очень хотелось сказать: конечно.

Но дети почему-то приходят первого сентября вместе с собой.

Если весь прошлый год подросток жил с ощущением «я тупой в математике», «меня никто не любит», «учителя считают меня проблемным» или просто «в школе у меня ничего не получается», новый электронный дневник это не стирает.

Буркхард Гневош, Жаклин Экклс и Петер Ноак несколько лет наблюдали почти две тысячи детей во время перехода в среднюю школу. И заметили интересную вещь: в момент перехода, когда старая школьная система координат временно рассыпается, особенно сильным становится родительское представление о способностях ребёнка.

Мне тут важен не столько сам статистический результат, сколько момент.

В переходе подросток на какое-то время сам не очень понимает, кто он теперь.

И именно тогда родительское:

«Ну ты же у нас никогда особо не дружил с математикой»

может оказаться гораздо тяжелее, чем взрослый предполагает.

Поэтому я бы не начинал август с традиционного семейного совещания на тему «в этом году надо наконец собраться».

Если прошлый год был плохим, полезнее сначала понять, что именно ребёнок из него уносит.

Он уверен, что не способен учиться? Боится конкретного предмета? Думает, что снова останется один? Уже заранее ждёт конфликта с учителями? Или просто накопил такие дыры в материале, что первая же контрольная быстро вернёт всё прошлогоднее настроение?

Иногда до сентября нужен не великий разговор о мотивации, а маленький ремонт.

Подтянуть один предмет. Заранее поговорить со школой. Найти взрослого, к которому ребёнок сможет обратиться. Закрыть старый конфликт.

А иногда достаточно хотя бы перестать повторять дома, что он «вечно всё бросает».

Первое сентября даёт шанс.

Просто психотерапевтом оно не работает.

Во вторник, 11 августа, на Zoom поговорим и о том, как входить в новый учебный год после неудачного предыдущего - без паники и без надежды, что новое расписание всё починит само.
Присоединяйтесь
Ссылка в комментариях

«Пусть сначала попробует»
Осенью ко мне пришли родители восьмиклассницы.

Дочь почти два месяца каждое утро не хотела идти в школу. Плакала, жаловалась на живот, возвращалась домой никакая.

Родители сомневались, надо ли вмешиваться.

«Нам все говорят: пусть сначала привыкнет».

Совет, надо признать, удобный. Иногда он оказывается мудрым. Иногда - ужасным. Узнать можно месяцев через шесть.

Первые недели в новой школе действительно бывают тяжёлыми. Всё чужое: дети, учителя, правила, расписание. Даже выяснение, где находится туалет, иногда требует больше социальных навыков, чем хотелось бы.

Джеффри Борман и его коллеги работали с подростками в момент перехода в middle school. Детям объясняли простую вещь: первые трудности после перехода обычны и часто проходят. Эта небольшая интервенция помогла части подростков спокойнее пережить начало и была связана с лучшими результатами дальше.

То есть да - не каждый тяжёлый сентябрь требует срочного перевода.

Но есть большая разница между «дать время» и «не замечать».

Если в первую неделю ребёнок никого не знает, а через две уже появился один знакомый - хорошо.

Если сначала терялся, а потом начал понимать, как всё устроено, - тоже хорошо.

Если всё ещё не любит школу, но уже знает, к какому учителю можно подойти, - процесс идёт.

А если с каждой неделей хуже?

Вставать всё тяжелее. В воскресенье вечером начинает болеть живот. После школы ребёнок исчезает в комнате. Друзей не появилось. Один урок вызывает почти панику.

Вот тогда «пусть ещё привыкнет» начинает звучать уже не так убедительно.

И менять школу - далеко не всегда первое, что нужно делать. Иногда проблема в одном классе. В конкретном учителе. В языке. В перегрузке. В том, что ребёнок просто нигде не нашёл своего взрослого.

Но ждать только потому, что взрослым очень хочется верить в чудодейственную силу времени, тоже не обязательно.

Во вторник, 11 августа, на Zoom будем говорить именно об этом: как выбирать школу и как потом понять, что ребёнок действительно адаптируется, а не просто терпит.
Присоединяйтесь🙃
Ссылка в комментариях

Школа хорошая. А вашему ребёнку там будет хорошо?
Недавно родители на консультации минут десять рассказывали мне, какую прекрасную школу выбрали сыну.

Сильная. Багрут отличный. מגמות хорошие. Родители довольны. Выпускники поступают куда надо. В общем, школа настолько хорошая, что уже почти неудобно спрашивать, хочет ли туда сам ребёнок.

Я всё-таки спросил.

Не хочет.

Причём не в формате «там мои друзья не учатся» или «далеко ехать». Он несколько раз там был и каждый раз возвращался с одним ощущением: ему там тесно. Слишком быстрый темп, слишком много соревнования, слишком много ощущения, что надо всё время кому-то что-то доказывать.

Родители пожали плечами:

«Привыкнет».

Может быть. Дети вообще ко многому привыкают. Это ещё не всегда аргумент в пользу места.

Психолог Жаклин Экклс вместе с коллегами много лет назад предложила довольно простую идею - stage-environment fit. Школа может быть хорошей сама по себе и при этом плохо подходить конкретному подростку. Потому что важен не только уровень преподавания, но и совпадение среды с возрастом, характером, потребностью в самостоятельности, способом строить отношения.

Мне эта мысль нравится именно своей бытовой очевидностью.

Мы же не говорим: «Это прекрасные ботинки, значит, они обязаны тебе подойти».

Со школой почему-то говорим.

Одному ребёнку отлично в жёсткой академической среде, где все бегут быстро. Другой там через год решит, что он тупой. Один расцветает в маленькой семейной школе, другой через два месяца чувствует, что ему нечем дышать. Одному нужны очень чёткие рамки, другому - взрослые, с которыми можно договариваться.

И да, мнение подростка тоже не священное. Он способен отвергнуть школу потому, что туда надо ехать ещё одну остановку или потому, что друг сказал: «там кринж».

Но когда ребёнок может внятно сказать, что именно ему там не подходит, я бы слушал.

И спрашивал школу не только про процент багрута.

Что здесь происходит с ребёнком, который начал отставать? Кто заметит, что он выпал? Как разговаривают с подростками, когда они спорят? Есть ли взрослый, который действительно знает детей, а не только их оценки?

И самый неприятный вопрос:

кем мой ребёнок, скорее всего, станет здесь через два года?

Во вторник, 11 августа, я проведу Zoom о школах в Израиле: как выбирать, чем они действительно отличаются и на что смотреть, кроме красивой презентации и статистики.
Присоединяйтесь
Ссылка в комментариях

Подросток ничего не хочет — или боится выбрать не то?
Отсутствие планов не всегда означает лень.
Недавно мама семнадцатилетнего подростка пришла ко мне с вопросом: «Как его наконец мотивировать?»
Сын не мог решить, что делать дальше. Не выбирал программу, уходил от разговоров об армии и на любое предложение отвечал: «Не знаю».
Мама присылала ему ссылки, находила дни открытых дверей, договаривалась со знакомыми из разных профессий. То есть выполняла примерно девяносто процентов работы по созданию его самостоятельного будущего.
Чем больше она помогала, тем меньше он двигался.
На встрече подросток тоже долго говорил «не знаю». Потом признался: одна программа ему нравилась, но мама несколько раз назвала её бесперспективной. Другое направление отец считал неподходящим для его характера.
Третий вариант подросток уже не хотел выбирать. Если родители одобрят, будет казаться, что решение снова приняли они. Если не одобрят, придётся месяцами доказывать, что он не разрушает себе жизнь.
Тогда «я ничего не хочу» становится удобной позицией. Пока не выбрал, ещё не ошибся.
Чон Сок Ан и его коллеги несколько лет изучали связь между родительским стилем и карьерными решениями подростков. Те, кто чувствовал поддержку самостоятельности, меньше сомневались и увереннее оценивали свои способности. Способность выбрать зависела не только от количества информации, но и от того, можно ли сделать выбор своим.
Мы договорились временно свернуть рекламную кампанию взрослой жизни. Сын должен был сам принести три варианта, даже если два из них казались родителям слабыми. Взрослые сначала пытались понять, что его привлекает, и только потом обсуждали риски.
Через две недели великий жизненный план не появился. Зато появился первый шаг: посетить две программы и поговорить с человеком из интересующей его области. Для семнадцатилетнего это вполне приличное начало. Особенно если до этого будущее почти успели организовать без него.
Родители действительно видят больше рисков. Но задача взрослого не в том, чтобы убрать из выбора всю неопределённость. Это невозможно. Можно помочь подростку исследовать варианты, не превращая каждое решение в экзамен на разумность.
Если ребёнок говорит, что ничего не хочет, иногда дело не в отсутствии целей. Возможно, он боится цены неправильного выбора — разочаровать самых близких.
Когда разговоры о будущем зашли в тупик, это можно спокойно разобрать на консультации.
WhatsApp: +972 53-382-8031