Professora de russo

Контрабас и флейта
A.П.Чехов

Флейтист Иван Матвеич вздыхал и жаловался:
– Просто несчастье! Никак не найду себе хорошую квартиру! В гостинице жить дорого, а в частных квартирах не хотят музыкантов.
– Переезжайте ко мне! – неожиданно предложил ему контрабас. – Я плачу за комнату двенадцать рублей, а если вместе жить будем, то платить будем по шесть рублей каждый.
Иван Матвеич обрадовался. Он никогда ещё ни с кем не жил, опыта у него такого не было, но решил a priori, что совместная жизнь имеет очень много удобств: во‑первых, есть с кем поговорить, во‑вторых, всё пополам: чай, сахар, плата прислуге. С контрабасистом Петром Петровичем он был в самых дружеских отношениях, знал его как человека скромного, трезвого и честного, сам он был тоже спокойный, трезвый и честный. Приятели ударили по рукам, и в тот же день кровать флейты уже стояла рядом с кроватью контрабаса.
Но не прошло и три дня, как Иван Матвеич понял, что для совместной жизни недостаточно одних только дружеских отношений и честности.
Иван Матвеич и Пётр Петрович с внешней стороны так же похожи друг на друга, как инструменты, на которых они играют. Пётр Петрович – высокий, длинноногий блондин с большой головой. Говорит он басом; когда ходит, то стучит; чихает и кашляет так громко, что дрожат стекла. Иван Матвеич же маленький, худой. Ходит он тихо, говорит тенором и всегда старается показать себя как человека деликатного, воспитанного. Оказалось, что друзья сильно расходятся и в своих привычках. Флейта спала со светом, контрабас без света. Первая каждое утро чистила себе зубы и мылась душистым глицериновым мылом, второй же отрицал то и другое.
– Да бросьте вы это! – говорил он. – Противно глядеть! Чистится, как баба!
Нежную, воспитанную флейту всё это стало шокировать в первые же дни. Ей особенно не понравилось, что контрабас каждый вечер перед сном мазал себе живот какою‑то мазью, от которой пахло до самого утра протухлым салом, а после мази целых полчаса занимался гимнастикой, т. е. методически поднимал вверх то руки, то ноги.
– Зачем это вы делаете? – спрашивала флейта.
– После мази это нужно. Надо, чтоб мазь по всему телу разошлась… Это, дружище, великолепная вещь! Никакая простуда не страшна. Помажьте себе!
– Нет, благодарю вас.
– Да помажьте! Увидите, как это хорошо! Бросьте книгу!
– Нет, я привык всегда перед сном читать.
– А что вы читаете?
– Тургенева.
– Знаю… читал… Хорошо пишет! Очень хорошо! Только, знаете ли, не нравится мне в нём это… как его… не нравится, что он много иностранных слов использует. И потом, как начнёт насчет природы, как начнёт, так взял бы и бросил! Солнце… луна… птички поют… чёрт знает что! Тянет, тянет…
– Великолепные у него есть места!..
– Ещё бы, Тургенев ведь! Мы с вами так не напишем. Читал я, помню, «Дворянское гнездо»… Ужасно смешно! Помните, например, то место, где Лаврецкий объясняется в любви с этой… как её?.. с Лизой… В саду… помните? Хо‑хо! Он ходит вокруг неё и так и этак, а она жеманится, за нос его водит… убить мало!
Флейта вскакивала с постели и нервно начинала спорить, доказывать, объяснять…
– Да что вы мне говорите? – оппонировал контрабас. – Сам я не знаю, что ли? Какой образованный нашёлся! Тургенев, Тургенев… Да что Тургенев? Хоть бы и совсем его не было.
И Иван Матвеич, обессиленный, но не побеждённый, замолкал. Стараясь не спорить, он смотрел на своего соседа, и в это время большая голова контрабаса казалась ему такой противной и глупой, что он дорого бы дал, если бы ему разрешили ударить по ней хоть разик.
– Что вы всё время спорите! – говорил контрабас. – Характер у вас, я скажу! Ну, спокойной ночи. Выключайте лампу!
– Мне ещё читать хочется…
– Вам читать, а мне спать хочется.
– Но, я думаю, нехорошо стеснять свободу друг друга…
– Так вот и не стесняйте мою свободу… Выключайте!
Флейта выключала лампу и долго не могла уснуть от ненависти и сознания бессилия, которое чувствует каждый, который сталкивается с упрямством невежды. Иван Матвеич после споров с контрабасом всякий раз дрожал, как в лихорадке. Утром контрабас просыпался обычно рано, часов в шесть, флейта же любила спать до одиннадцати. Пётр Петрович, проснувшись, принимался от нечего делать ремонтировать футляр от своего контрабаса.
– Вы не знаете, где молоток? – будил он флейту. – Послушайте, вы! Не знаете, где молоток?
– Ах… Я спать хочу!
– Ну и спите… Кто вам мешает? Дайте молоток и спите.
Но особенно плохо приходились флейте по субботам. Каждую субботу контрабас поливал себя одеколоном, надевал галстук и уходил куда‑то смотреть богатых невест. Возвращался он от невест поздно ночью, весёлый, возбуждённый, немного пьяный.
– Вот, дружище, я вам скажу! – начинал он рассказывать, тяжело садясь на кровать спящей флейты. – Да прекратите спать, успеете! Какой вы соня! Хо‑хо‑хо… Видал невесту… Понимаете, блондинка, с такими глазами… толстенькая… Но мать, мать! Страшная старуха! Обещает шесть тысяч, а и три не даст, точно! Но меня не обманешь, не‑ет!
– Дорогой мой… спать хочу… – бормотала флейта, пряча голову под одеяло.
– Да вы слушайте! Какой же вы свинья! Я у вас по‑дружески совет прошу, а вы отворачиваетесь… Слушайте!
И бедная флейта должна была слушать до тех пор, пока не наступало утро и контрабас снова не начинал ремонтировать свой футляр.
– Нет, не могу с ним жить! – жаловалась флейта. – Лучше на чердаке жить, чем с ним… Совсем замучил!
– Почему же вы от него не уйдёте?
– Нехорошо как‑то… Обидится… Как я могу мотивировать свой уход? Научите, как? Уж я всё передумал!
Не прошло и месяца совместной жизни, как флейта начала худеть и плакаться на судьбу. Но жизнь стала ещё хуже, когда контрабас вдруг предложил флейте переехать с ним на новую квартиру.
– Эта квартира плохая… Собирайтесь! От новой квартиры до ресторана, где вы обедаете, немножко далеко, но это ничего, много ходить полезно.
Новая квартира оказалась сырой и тёмной, но бедная флейта помирилась бы и с сыростью и с темнотой, если бы контрабас не придумал на новоселье новые мучения. Он для экономии купил себе керосиновую кухню и стал готовить на ней себе обеды, отчего в комнате был постоянный туман. Ремонт футляра по утрам заменил он игрой на контрабасе.
– Не чавкайте! – нападал он на Ивана Матвеича, когда тот ел что‑нибудь. – Терпеть не могу, если кто чавкает над ухом! Идите в коридор да там и чавкайте!
Прошёл ещё месяц, и контрабас предложил переехать на третью квартиру. Здесь он купил себе большие сапоги, от которых воняло по всей квартире, и в литературных спорах стал действовать решительно: вырывал из рук флейты книгу и сам выключал лампу. Флейта страдала, болела телом и душой, но церемонилась и деликатничала.
– Скажешь ему, что я не хочу с ним жить, а он и обидится! Не по‑дружески! Буду терпеть!
Но такая ненормальная жизнь не могла долго продолжаться. Кончилась она для флейты очень странно. Однажды, когда друзья возвращались из театра, контрабас взял под руку флейту и сказал:
– Вы извините меня, Иван Матвеич, но я наконец должен вам сказать… спросить то есть… Скажите, почему вам так нравится жить со мной? Не понимаю! Характеры у нас разные, всё время ссоримся, надоели друг другу… Не знаю, как вы, но я совсем с ума схожу… Уж я и так и этак… и на квартиры переезжал, чтобы вы от меня ушли, и на контрабасе по утрам играл, а вы всё не уходите! Уйдите, дружище! Сделайте такую милость! Вы извините меня, но больше терпеть я не могу.
Флейте это только и нужно было.

Трезвый — abstémio
(по)мазать — untar
Жеманиться — faceirar
стеснять — limitar
(по)мириться - resignar-se
чавкать - fazer barulho (ao comer)

Anton Tchekov. Botas. Texto adaptado.