03/08/2019
ИЛЬЯ РЕПИН: КАК В ПЕНАТАХ ОН ПЕРЕСТАЛ БЫТЬ СОБОЙ.
На Всемирной выставке в Вене репинские «Бурлаки на Волге» стали главной сенсацией, и в России этим гордились. Все, кроме министра путей сообщения графа Алексея Павловича Бобринского. «Вы, батенька, два года свою картину писали, а я за эти два года свёл к нулю такой допотопный способ транспорта! У нас теперь пароходы возят грузы. Ей-богу, зря только опозорили Россию! Вы, должно быть, поляк?.. Ну, как не стыдно — русский!» — пенял министр живописцу…
Репин обедал, когда к нему ворвался сосед и добрый друг Корней Чуковский.
— Илья Ефимович, страшное несчастье! Мне только что звонили из Москвы. Ваша картина «Иван Грозный и сын его Иван»… От неё остались одни лоскуты! Три пореза сверху донизу! Какой-то сумасшедший набросился с ножом!
— Друг мой, садитесь же за стол. Вы любите картошку с прованским маслом? По-моему, очень вкусно.
Чуковский ещё сбивчиво восклицал что-то, а Репин словно не желал понимать и продолжал обедать. И только старческие руки его в рыжих пигментных пятнах слегка дрожали.
Спустя несколько дней Репин всё же решился ехать в Москву. До станции он шёл по пустынным улицам Куоккалы, мимо заколоченных дач, сугробов до крыш, низкорослых северных сосен. Его голос слабел на ветру, да и не с кем здесь было разговаривать. Зимой пестрая дачная публика разъезжалась и оставались только суровые финны, дырявившие лёд залива, чтобы извлечь со дна глыбы гранита. Что ему, рождённому под жарким украинским солнцем, большую часть жизни прожившему в Петербурге и Москве, была эта заснеженная финская глушь? Много позже, уже после смерти Ильи Ефимовича, это место получит его имя и станет именоваться Репино, но стало ли оно ему хоть сколько-нибудь родным?
…Сошёл на перрон в Москве — и началось! Репина все узнают, докучают, показывают пальцами, экзальтированные дамочки даже визжат. Сущая мука! Зато с «Иваном Грозным» дело обернулось не так плохо, как могло бы. Грабарь, новый попечитель Третьяковской галереи (прежний ушёл в отставку сразу после несчастья с репинским творением), успел собрать реставраторов, наклеить картину на новый холст. Дальше Илья Ефимович взялся реставрировать сам.
А через месяц новая напасть на седую репинскую голову: молодые, ретивые модернисты из группы «Бубновый валет», ярые противники натурализма в искусстве, выступили в поддержку арестованного Балашова — того самого душевнобольного вандала, что изрезал «Ивана Грозного». Собрали диспут в Политехническом музее, лектором пригласили эксцентричного Макса Волошина. С видимым удовольствием жонглируя словами, лектор доказывал, что между понятиями «реальное» и «натуральное» нет ничего общего, и реалистами следует считать не передвижников во главе с Репиным, а футуристов.
— Чему вы усмехаетесь, Илья Ефимович? — спросили во время этой вакханалии у Репина его сторонники, сбившиеся на задних скамьях.
— А я вспомнил, как ко мне в гости приходил поэт Хлебников, тоже из футуристов. Талантливый! Хотел я его портрет нарисовать, а он мне отвечает: «Меня уже рисовал футурист Давид Бурлюк. В виде треугольника. Вышло непохоже…»
На задних скамьях рассмеялись, ничуть не смутив этим Волошина. Тот уже доказывал, что Репин своей кровавой картиной провинился перед душевнобольным Балашовым, оскорбив его чувства, и требовал судить художника судом присяжных.
Илья Ефимович на эту ерунду и отвечать-то не хотел, но поклонники чуть не силой поставили его на сцену. Он начал говорить убедительно, но, сбитый свистом и улюлюканьем модернистов, стушевался и, досадливо махнув рукой, полез со сцены. В зале тем временем завязалось форменное побоище.
В тот вечер Репин остервенело заканчивал реставрацию. А положив последний мазок, сел на извозчика и уехал на вокзал, домой, в Куоккалу. К счастью, глава Третьяковки вовремя увидел, что натворил с картиной автор: лицо царя было прописано в каких-то диких лиловых тонах. Репин и раньше, бывало, портил собственные работы, а тут еще возрастной дальтонизм… Грабарь схватил губку и на свой страх и риск стер краску, пока не высохла. Неделю опытные реставраторы мазок за мазком заново восстанавливали места порезов, пока картина не стала прежней. Репину ничего не сказали, положившись на авось. А ведь Илья Ефимович славился гневливостью!
В следующий раз Илья Ефимович приехал в Москву спустя несколько месяцев, прошёлся по галерее, постоял, ссутулившись, перед «Иваном Грозным» и… ничего не сказал! «Не заметил», — с облегчением вздохнул Грабарь. А на выходе из галереи Репин сорвался. Все из-за одного незнакомца, попросившего подписать какие-то дикие, бездарные этюды, якобы репинские. «Что это за гадость? — свирепствовал Илья Ефимович. — Да, я стар и бессилен! Я уже давно не могу написать ничего стоящего. Был Репин, да весь вышел! Ну и оставьте меня в покое, торгуйте моими картинами и моим именем. Но не смейте обращаться со мной как со слабоумным! Я ещё не так плох, чтобы не отличить своих собственных работ, в каждую из которых я вложил по нескольку лет жизни, от чужих подделок!» Грабарю, слышавшему все это, сделалось дурно. Ведь вряд ли столь бурный всплеск на тему подделок вызвали эти жалкие этюды…
Ирина Стрельникова
http://drug-gorod.ru/ilia-repin-penaty/
